February 10th, 2016

Российское государство пытается пережить экономический кризис за счёт граждан

Можно сколько угодно объяснять людям прямую связь между политикой и экономикой, политикой и социальной жизнью, но всё это остаётся холодными рассудочными словами до тех пор, пока эта связь не проявляет себя в жизни человека и его семьи.

Многократный рост военных расходов при падении доходов бюджета не мог не привести к росту не просто бедности, но нищеты.

Перед российским государством встал выбор: что спасать – военные расходы или доходы граждан. Власти не изменили себе – война в их головах давно победила благосостояние народа.

В итоге народ ежедневно платит за войну своим благосостоянием, в том числе своим обеденным столом.

Замораживание зарплат и социальных пособий, отказ от индексации накопительной части пенсии (после чего она по сути перестала быть накопительной), отмена многих чувствительных социальных льгот и выплат бюджет ожидаемо не спасла: война требует много больших затрат, а экономика просто перестала давать деньги: обрушение цен на нефть и перекрытие рынков лишило российский бюджет значительной части поступлений.

В такой ситуации президент и его правительство принимают вполне логичное в их системе ценностей и координат решение: повысить налоги. То есть залезть в те же кошельки тех же граждан, но с другой стороны. Повышение налогов всегда ведет к повышению цен, это азбука экономики.

За любое повышение налогов в конечном итоге платит потребитель.

Но российское государство легко жертвует людьми – как на фронтах объявленных и необъявленных войн, так и на полях экономических сражений.

Что важно: от действий государства теряют и бедные, и богатые. И это равенство в ущербе парадоксально делает людей очень далеко отстоящих друг от друга социальных групп как минимум тактическими политическими союзниками.

Полностью здесь:



Платить меньше, забирать больше

Российское государство пытается пережить экономический кризис за счёт граждан

Два года назад в России начался новый экономический кризис, причиной которого стали внешнеполитические авантюры государства. Как водится, кризиса никто не ждал: власти были уверены, что «приращение земель», необъявленные войны и пройдут гладко (не прошли), и сойдут с рук (не сошли). Изумление российских властей жесткой реакцией цивилизованных стран на пещерную политику России длится до сих пор. Если одной фразой попытаться выразить это государственное изумление, то получится дворовая реплика: «Пацаны, за что?! А чё такого я сделал-то?» Но масштабы этого изумления никак не влияют на масштабы международного протеста и жесткость экономических санкций, введенных в отношении России развитыми государствами.далее

Смерть Поэта

Объяснение корнета лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтова:

Я был еще болен, когда разнеслась по городу весть о несчастном поединке Пушкина. Некоторые из моих знакомых привезли ее и ко мне, обезображенную разными прибавлениями. Одни — приверженцы нашего лучшего поэта — рассказывали с живейшей печалью, какими мелкими мучениями, насмешками он долго был преследуем и, наконец, принужден сделать шаг, противный законам земным и небесным, защищая честь своей жены в глазах строгого света. Другие, особенно дамы, оправдывали противника Пушкина, называли его благороднейшим человеком, говорили, что Пушкин не имел права требовать любви от жены своей, потому что был ревнив, дурен собою, — они говорили также, что Пушкин негодный человек, и прочее. Не имея, может быть, возможности защищать нравственную сторону его характера, никто не отвечал на эти последние обвинения. Невольное, но сильное негодование вспыхнуло во мне против этих людей, которые нападали на человека, уже сраженного рукою божией, не сделавшего им никакого зла и некогда ими восхваляемого; и врожденное чувство в душе неопытной — защищать всякого невинно осуждаемого — зашевелилось во мне еще сильнее по причине болезнью раздраженных нервов. Когда я стал спрашивать: на каких основаниях так громко они восстают против убитого? — мне отвечали, вероятно, чтобы придать себе более весу, что весь высший круг общества такого же мнения. — Я удивился; надо мною смеялись. Наконец, после двух дней беспокойного ожидания пришло печальное известие, что Пушкин умер, и вместе с этим известием пришло другое — утешительное для сердца русского: государь император, несмотря на его прежние заблуждения, подал великодушно руку помощи несчастной жене и малым сиротам его. Чудная противоположность его поступка с мнением (как меня уверяли) высшего круга общества увеличила первого в моем воображении и очернила еще более несправедливость последнего. Я был твердо уверен, что сановники государственные разделяли благородные и милостивые чувства императора, богом данного защитника всем угнетенным; но тем не менее, я слышал, что некоторые люди, единственно по родственным связям или вследствие искательства, принадлежащие к высшему кругу и пользующиеся заслугами своих достойных родственников, — некоторые не переставали омрачать память убитого и рассеивать разные, невыгодные для него, слухи. Тогда, вследствие необдуманного порыва, я излил горечь сердечную на бумагу, преувеличенными, неправильными словами выразил нестройное столкновение мыслей, не полагая, что написал нечто предосудительное, что многие ошибочно могут принять на свой счет выражения, вовсе не для них назначенные. Этот опыт был первый и последний в этом роде, вредном (как я прежде мыслил и ныне мыслю) для других еще более, чем для себя. Но если мне нет оправдания, то молодость и пылкость послужат хотя объяснением, — ибо в эту минуту страсть была сильнее холодного рассудка. Прежде я писал разные мелочи, быть может, еще хранящиеся у некоторых моих знакомых. Одна восточная повесть, под названием «Хаджи-Абрек», была мною помещена в «Библиотеке для чтения»; а драма «Маскарад», в стихах, отданная мною на театр, не могла быть представлена по причине (как мне сказали) слишком резких страстей и характеров и также потому, что в ней добродетель недостаточно награждена. Когда я написал стихи мои на смерть Пушкина (что, к несчастию, я сделал слишком скоро), то один мой хороший приятель, Раевский, слышавший, как и я, многие неправильные обвинения и, по необдуманности, не видя в стихах моих противного законам, просил у меня их списать; вероятно, он показал их, как новость, другому, — и таким образом они разошлись. Я еще не выезжал, и потому не мог вскоре узнать впечатления, произведенного ими, не мог во-время их возвратить назад и сжечь. Сам я их никому больше не давал, но отрекаться от них, хотя постиг свою необдуманность, я не мог: правда всегда была моей святыней и теперь, принося на суд свою повинную голову, я с твердостью прибегаю к ней, как единственной защитнице благородного человека перед лицом царя и лицом божим.
Корнет лейб-гвардии Гусарского полка
Михаил Лермонтов


Смерть поэта. Стихотворение. 1837. Беловой автограф с небольшими поправками. 1 л. Ф. 429 (Лермонтов). № 8.
Collapse )

Мои твиты